Закружилась листва золотая
В розоватой воде на пруду,
Словно бабочек легкая стая
С замираньем летит на звезду.

Я сегодня влюблен в этот вечер,
Близок сердцу желтеющий дол.
Отрок-ветер по самые плечи
Заголил на березке подол.

И в душе и в долине прохлада,
Синий сумрак как стадо овец,
За калиткою смолкшего сада
Прозвенит и замрет бубенец.

Я еще никогда бережливо
Так не слушал разумную плоть,
Хорошо бы, как ветками ива,
Опрокинуться в розовость вод.

Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать...
Где ты, где, моя тихая радость,
Все любя, ничего не желать?

1918

Лужи в октябре - самые чистые.
Наверное это тоска по такому скоротечному и такому беспечному  лету наполняет их до самых краев и проливает в небо.
Что-то мелкнет в ледяной ряби: то ли сбрызг с крыла спугнутого голубя, то ли блик солнечный, то ли отражение чье-то черным хрусталем прямо на поверхность вытекшее...
Октябрь звенит.
Еще слышны отзвуки скоморошьего зеленого, одна нота самоубийственной радости, точная, как преждевременная смерть, высушенная до апофеоза, обрыдлая от беспросветности великолепия, неприрученной данности, безвольной пышнотелой пригожести, мнимости, зримости, пропасти.
В ней нет ни воды, ни имен - одна суразица.
Но нет... уже не блюз - скрипка!
Верховодит небесными причалами, горькими как поцелуй на виду на Покров, скрипкими как съезженная барка, соизмеряет тон и тона как вес и весы, внемлет струной недотянутой зябкости, фальшиво так, скорбно, с поклоном, с прихотью переменчивости и с холодом перемен. Вадит.
Изгородь у колоды мостовой, облезлая и обрусевшая, закатится вензелем в кривую усмешку от непогод, словно образумится, расщеголяется перед дотоле не виданным омовением, без радости, как в хроники вхожая.
Или скверность сотрясается в клекоте вдрабадан, белоруко-брезгливо подбирая отрепья скверов, оголяя нижены колены как зубы в благодарность, в безучастность участливым в меру.
Октябрь будет.

Сложно ли заговорить с человеком?

«Наверное, зависит  от темы, на которую можно поговорить»,  – подумалось мне сперва.

О чем можно поговорить?

Поговорить можно о том, о сем.

Мне, например, нравится говорить об арбузах и математике.

А порой и говорить ничего не хочется, а только слушать.

Мне, например, нравится слушать о дымных кострах и производстве трикотажа.

Прохожие осенью говорят зонтами, дети – монеткой в сложенных «лодочкой» ладошках, друзья – обмененными книгами, а чем говорят влюбленные?

Влюбленный – это ребенок, который незаметно подбрасывает в сложенные ладони своего друга вместо монетки крошечный зонтик.

… и если есть путь, то есть и путы...

Неперестающая пенная волна выталкивает прямо в ладони берега… и мочь бы ступить, не усомнившись, в топь песка, вкусить кончиками пальцев дары неприбранные, неприлежные, за помысел воли даденные... но водит откат: захлестнет, образумит глупой верою в нелепейшее, зачерпнет в небытие да и вернет на место - к кромке галечной, милой, царапанной, тертой…

Потому, что дует - ветер и Земля - круглая.

И струйка песочная продолжается в горлышко, пока не закончится.

Наверное, можно попросить, но нужно ли тогда брать?

А сердце бьется – …или это ходики?

Бьется… – … или что-то вдребезги?

Или птица это - бьется?

Завтра обманули нас.

Сердце умерло и лежит в сундуке.

Бьется?

Август полыхнул в лицо чем-то морским...  - как солью брызнул в пряди.

Что-то дрожит в струях  воздуха, колышется на бегу в чем-то неуловимом: то ли в пыли подворотней, то ли над головой шатром шелковым развевается…и шепчет… шепчет… какую-то небывалую носогубную заумь… да так, что внутри вдруг что-то обрывается…будто маленький трудяга-паучок неожиданно сам для себя, случайно срывается со своей тонкой лунной дорожки, проложенной между рыжими колосьями, и падает на предвкушающую дождь землю...

Становится прохладно... (или совсем холодно?) и… и на еще яркие августовские лучи, распахивающие прорези окон – вдруг - откуда ни возьмись - как легкой темной вуалью кто-то накинул полумрак пустого дома и … почему-то ты видишь тапки, брошенные на мягкий линолеум...

На мгновенье тебя окутывает странное, невозможное спокойствие, почти оцепенение, как если бы кровь вдруг приобрела такую плотность, что перестала бы течь вовсе, и не давала бы пошевелиться, и забралась бы куда-то в горло, и встала бы там, прямо у выдоха, до скончания света, как камень у входа в гробницу, и…

«Что это было?» – думаешь ты, кажется, через секунду оправившись, уже смеясь над своей нелепейшей галлюцинацией, такой реальной, что охотней поверишь, что не существует скорее всего остального –  ни стола, ни стула, ни окна, ни дерева за окном...

«Так не бывает!» - почему-то сразу жалостливо и несоизмеримо бурно приходит на помощь чей-то голос в ушах…и… ты благодаришь… тогда…, что… тебя не сразу лишают Земли.

Ощущение, будто бы мне ампутировали конечность.

Не больно, но странно. Вот ты протягиваешь несуществующую руку и пустотой берешь пирожное. Весьма забавно, признаться. Имея две руки, не иметь двух рук.

Или хочешь написать -  а нечем.

Или это свободное падение? Затяжной прыжок без дна – йоххуууу!!!

Потанцуем?:)